Кот Егор
680013, Хабаровск, ул. Ленинградская, 25
+7 (4212) 32 24 15
680013, Хабаровск, ул. Ленинградская, 25
+7 (4212) 32 24 15

Бабка полудница

Чуть свет, когда ещё весь посёлок подрёмывал и даже примерные ученики начальных классов во сне мечтали о том, чтобы мамы забыли их разбудить, в это самое время заполошный петух, что жил у озера, на всю округу орал:

— Ку-ка-реку!

И начиналось! Петух бабки Сидоровой выкрикивал:

— Доброе утро!

С дальней улицы доносилось:

— Ку-ка-ренко! — Это будил своего хозяина драчун и забияка, без двух самых красивых перьев в хвосте, петух деда Кукаренко.

Потом слышалось:

— Дядя Юр-ра!

Дед Юрий не раз поругивал своего петуха Костю: «Какой я тебе дядя — я дед!» Но Костя продолжал голосить: «Дядя Юр-ра!»

Тут по улице неторопливо, чтобы не будить собак, проходил первый автобус, и петух Костя начинал волноваться:

— Кто приехал? Кто приехал? — Он знал, что хозяин ожидает в гости на всё лето внучку Лиду, ученицу второго класса и наполовину отличницу.

А над посёлком уже волной катилось:

— Ку-ка-реку!

— Доброе утро!

—Ку-ка-ренко!

— Дядя Юр-ра!

Даже крошечный петушок невиданной в здешних местах породы, выменянный ещё цыплёнком с пятью курочками на породистого щенка, кукарекал так, что его можно было принять за важного петуха-задиру.

Вот тогда-то просыпалась бабушка полудница. Да-да, именно в этот час, когда хозяйки начинали доить коров и за озером показывался бочок солнца.

А какие раздавались в это время звуки, а какой свежий был воздух! Звуки доносились только чистые и приятные, дзинь-дзинь! — это о подойник дзинькало молоко. Стук! А потом ещё раз — стук! — кто-то у переулка раскалывал полешки на дрова. Скрип-поскрип! — рано утром даже скрип калитки казался приятным, будто это кузнечик настраивал свою скрипочку: а вдруг лягушки пожелают поплясать. Кто не дышал на восходе солнца деревенским воздухом, тот едва ли проживёт больше ста лет.

В общем, полудница знала, когда просыпаться.

Жила она в малиннике в шалашике. Себя называла ласковым именем Акуля и всё лето следила в огороде за порядком. Акуля считала, что если бы не она, то ничего у хозяев так бы и не выросло. Сейчас как раз огород начал зеленеть, а сад цвёл, и Акуля, сделав зарядку, а точнее — помахав руками и попрыгав на одной ноге, отправлялась осматривать усадьбу.

— Чего воробьят не будишь?! — кричала она на воробьиху. — Давно пора им вставать, а то вырастут лежебоками, как вон Хавронья Сидоровна. Съест полкорыта варёной картошки, похрюкает — и на бок.

Свинья Хавронья проживала в свинарнике у деда и бабки Сидоровых, вот её все и величали: Сидоровна. Она действительно ох как любила поесть и поспать.

Если бабушке полуднице попадался по дороге пёс Барбоска, она тут же делала ему выговор за то, что ночью не лаял, когда по огороду бродил чужой кот.

Барбоска был родным братом того щенка, на которого выменяли маленького петушка с его пятью курочками. Только Барбоска считал себя обыкновенной дворняжкой и гордился этим, а его брата хозяин, когда обменивал, называл почему-то породистым и при этом показывал чёрное пятнышко на щенячьем хвостике, чем сразу убедил владельца курочек, и обмен состоялся.

А вы вслушайтесь в слово «дворняжка». Чувствуете, какое оно доброе и мягкое? В начале его спрятано слово «двор». А двор-то чей? Может быть, твой или твоей бабушки. Значит, дворняжка в нём проживает. Она не какой-нибудь там пёс-бомж без определённого места жительства, она со двора! Оттуда может выскочить, полаять на чужую козу, туда может и спрятаться. Слово «дворняжка» хочется погладить, и саму лохматую дворняжку — тоже, и, конечно, пса Барбоску.

И полуднице хотелось погладить Барбоску, но прежде всего — дело.

— Всё спишь,— упрекала Акуля Барбоску,— всё косточки с хрящиками во сне грызёшь, а тут посторонние коты шастают туды-сюды. Собственных мышей нашего Нестора ловят.

А как увидела, что лопух у самой дорожки взошёл, раскричалась:

— Ты чего здесь, а? Растопчут же тебя, дурня! Енто подорожнику можно где попало расти, хоть на самой дороге, а ты-то... — И завздыхала Акуля: — Отчего енто вы все неслухи такие? Говорю вам, говорю, а вы хоть бы хны! Поправишься тут с вами!

Каждую весну бабушка полудница собиралась поправить за лето своё здоровье, весу хоть немного набрать. Была она худенькая да лёгонькая. Если большой ветер, то и унести её мог. А как тут поправишься, когда столько забот?

Дружила бабушка полудница с морковкой, редиской, огурцами, помидорами — в общем, со всеми, кто всходил сейчас на грядках и рос в маленьком саду, а особенно — со свёклой, тыквой и франтом пугалом Игнатом. Франтом Игната она считала потому, что каждую весну Игнат становился на свой пост между кустами жимолости в новой рубахе с плеча самого хозяина. А примерно раз в два года он и шляпу менял. Первый раз появился Игнат в саду в соломенной шляпе, а когда птицы растащили её по гнёздам — надел фетровую. Ровно два лета красовался он в зимней шапке. Правда, без одного уха, но зато в тёплой. Вот такой это был франт!

У самой же полудницы Акули платье старое-престарое. Но целое! Она его иногда штопала. А вот уж стирать своё платье Акуля опасалась. Порваться могло. Поэтому, когда шёл тёплый дождик, Акуля бегала по огороду, а дождь прямо на ней мыл и полоскал её платье. Дождик старался, ему было смешно и весело, а полудница покрикивала: «Ух ты, ах ты!»

Росту Акуля небольшого, чуть повыше коленок второклассницы Лиды, оттого и не очень заметная. Мало кто из взрослых догадывался, что она здесь обитает. Когда же кто-нибудь из посторонних оказывался в огороде, а спрятаться Акуле было некуда, она падала в борозду, и казалось, что это лежит куча тряпок. Если кто-то спрашивал:  «Что это у вас тут?» — ему отвечали: «Старьё всякое, от прабабушки осталось. Надо в компостный ящик бросить». А на самом деле это Акуля притаилась.

Вообще-то компостный ящик в конце огорода кот Нестор Иванович считал своей фермой. В этом ящике он выращивал мышей. Вот и ругала Акуля пса Барбоску за то, что он посторонних котов из огорода не гнал.

Частенько по утрам кот направлялся к своей ферме и затаивался там в зелёной траве. Это он мышей пас.

Воробей, воробьиха и ребята воробьята, обитавшие на крыше, тут же слетали во двор и начинали там хозяйничать. Тех воробьишек, которые побаивались кота, папа воробей подбадривал:

— Чи-чи-чиво там, ребятки! Кот на свою ферму подался. Вернётся нескоро. А я на веранде хлебную корочку видел, поищите-ка её!

—  И миску, миску Нестора посмотрите. Он ленивый, не весь корм вылизывает, — добавляла воробьиха.

— До чи-чиво заелся он, — чирикал воробей. — От хлебной корочки нос воротит! Ика недавно рассыпала на веранде семечки, так он ни одно не склюнул!

—Хорошо воробьям, на чердаке живут — к ним первым солнышко заглядывает, ишь куд-куда устроились! — кудахтали куры деда Юрия. — А у нас в курятнике темно, вот хозяин и не несёт нам завтрак.

— «Не несёт, не несёт!», «Ах, ах, куд-кудах!» — передразнивал кур петух Костя. — Несётесь плохо, вот и не несёт...

Куры обижались, каждая из них считала себя лучшей несушкой на все ближние дворы. Обижались, но прислушивались, не лакает ли похлёбку, не грызёт ли кость пёс Барбоска. Потому что дед Юрий приносил еду сначала своей собаке, а уж потом курам.

— Куд-куда это он? Куд-куда? — сокрушались по весне курицы. — Ещё отдаст наше пшено Барбоске.

— Куд-куда надо, туда и пошёл! — подавал голос петух. — Этого Барбоску не покорми вовремя — он же излается весь, охрипнуть может.

Мудрый был петух Костя, всё понимал. Но тут проходил второй автобус, и он кукарекал:

— Дядя Юр-pa! Кто приехал?

— Сейчас посмотрим, — отвечал дед Юрий, — вот только несушек твоих покормлю.

— Пора, пора! — соглашался Костя и хлопал крыльями, а хозяин насыпал крупу в курятник и выходил за калитку.

Бабушка полудница всё это слышала, но близко к сердцу не принимала, потому что знала: воробьи сейчас устроят возле хлебной корочки драку, покричат, но все наклюются. Хватит корму и курицам. Сыт будет и Барбоска. Главное для неё сейчас было — приехали или нет хозяева огорода. Пора уже кое-где землю подрыхлить, прополоть. Огурцы полить надо, а они всё глаз не кажут. Засиделись в городе, нежатся там да мороженое едят, а она одна обо всём беспокойся.

С такими мыслями побежала полудница между грядок — посмотреть, не завелась ли на капустной рассаде тля. Это такие маленькие-маленькие, поганенькие-поганенькие козявки. А ещё нужно проверить, не грызут ли молоденькие листья капусты гусеницы. Вот ведь интересно: сами бабочки-капустницы красивые, ничего не грызут, а гусеницы у них прожорливые — просто беда! Могут так капустный лист изгрызть, что от него одни жилки останутся.

«Вот и капусту пора немного окучить, — вздыхала *Акуля, — и борозды очистить от травы. Приехали бы, полюбовались, как редиска наливается, как лучок вверх потянулся, а они там, в городе, кофей пьют... И что мне с ними, с энтими хозяевами, делать — ума не приложу».

А хозяева небольшого дома с крылечком, огорода и компостного ящика, садика и пугала Игната, кота Нестора и воробьев, а также двух пауков (паутина одного тянулась от поленницы дров к веранде, второго — висела возле калитки в огород) — хозяева всего этого действительно жили-поживали в городе. Зимой они на свою усадьбу наведывались редко, а летом тоже надо бы почаще, да им всё некогда. Школьники, слышала Акуля, там, в городе, науки грызут. Интересно, а Лида-второклассница тоже грызёт науки? А может, нет? Хотя зубки у неё белые да острые, есть чем грызть. Правда, не так давно у Лиды один зуб выпал, но это ничего. Там ещё их, зубов, — полный рот.

А зимой зачем приезжать! Кот Нестор Иванович на зиму устраивался на квартиру к соседям, и там его звали не Нестором, а Мурзиком. За крышу над головой и питание подрядился Нестор ловить мышей своим временным хозяевам. А ему что — дело привычное.

Пугало Игнат, как только подмораживало, укладывался до весны в сарайчике с лопатами и тяпками. За стенами сарайчика зима: вьюга воет, в оконце стучится, а Игнат лежит себе полёживает.

Воробьи зимовали на крыше у трубы. Хоть редко, но приезжал кто-нибудь из хозяев, топил печку. После того как в ней прогорали дрова, любили воробьи через выпавший кирпич забраться в трубу и погреться. Правда, выбирались они оттуда чёрные, как негритята. Однажды сорока, увидев чёрных воробьев, в обморок упала и до вечера заикалась.

Полудница устраивалась в малиннике под сугробом. На зиму малину укрывали сеном, а потом сено присыпал снег. Вот там, под сугробом да под сеном, находился шалашик бабушки Акули.

В оттепель, когда пригревало солнышко, любила полудница побегать по снегу, попугать сорок. Конечно, бегала она не босиком. Имелись у неё выброшенные кем-то за ненадобностью маленькие валенки — один подшитый, другой — нет. В них она и носилась. Ох и удивлялся дед Юрий, когда видел на ровном снегу, рядом со следами сорок да ещё зайца, следочки чьих-то крошечных валенок, причём один подшитый, второй — целёхонький. «Кто это в огород маленького ребёнка выпускал?» — гадал дед Юрий. А это вовсе след не ребёнка, а... Впрочем, помолчим, чтобы дед Юрий не знал, кто по его огороду носился.

Но это зимой, а сейчас бежала Акуля по огороду, вздыхала: «И поливать надо, и жимолость вот-вот поспеет, а хозяева всё никак не соберутся в деревню. Скворцы над жимолостью так и кружат, да пока Игната побаиваются».

Главными противниками у бабушки полудницы были враги огорода: мышка и её семья, медведки, гусеницы всякие да жучки и, представьте себе, заяц Тишка, который подгрызал зимой кору яблоньки.

Ему говорили:

— Ну что ты, Тишка, связался с такой компанией? Ты же парень красивый, ребятишки тебя любят, зовут «зайчиком», а ты у яблоньки кору грызёшь.

— Ребята, — отвечал заяц, — да я бы ничего, да охота очень полакомиться. Чего-нибудь такого вкусненького попробовать, а то всё осина да осина. А она горькая. А у яблоньки я отгрызаю чуть-чуть.

—Что, жалеешь?

— И жалею, конечно, но главное, запасливый я, на завтра оставляю, чтобы надольше хватило.

—Яблонька-то усохнет...

—Не, не должна.

— Эх, Тихон, Тихон, — сокрушалась весной полудница, рассматривая кору у яблоньки. Но Тишка в тёплую пору в огород не лазил, он где-то по лугам да рощам скакал, ног от радости, что весна пришла, под собой не чуял.

Хорошо в огороде в раннюю рань. Клубника цветёт, а над её грядками пчёлы гудят. Одуванчики на дорожке мёдом пахнут, а на грядках всё потихоньку растёт и растёт. Ни старых, ни малых в огороде пока нет. Хозяева, когда приезжают и ночевать остаются — вставать не торопятся. К ним, в открытое окошко, то запах цветущей вишни доносится, то груши, а там и яблоньки, которую Тишка за зиму подгрыз. А в роще за огородами иволги поют, кукушки кукуют. Вот им, хозяевам, и снятся фруктовые да ягодные сны, а ещё снится, будто иволга на дудочке играет, а кукушка ее за это хвалит.

Утром Акуля чувствовала себя хозяйкой огорода и копалась на грядках. То гусениц с листьев гоняла, то на вредную жительницу медведку ногой топала: «Енто куда ты? Брысь!» А когда огородники на своих грядках показывались, Акуля в шалашик убегала. «Ох, ох, — жаловалась она сороке, — наработалась, *ажно косточки заныли».

В полдень, в самую жару, огороды пустели, и Акуля опять выбегала посмотреть, что там люди сделать успели. Поэтому бабушка, которая раньше в домике жила, и назвала Акулю полудницей. Она Акулю только в полдень в огороде и видела. И ребятишек, чтобы они по грядкам зря не лазили, ранние огурчики да редиску не таскали, бабушка пугала полудницей: «Смотрите, задаст она вам, если увидит!»

Слушала это Акуля и хихикала в кулачок: как же, станет она малышей пугать! Им же всё в огороде интересно.

И я, когда мне года четыре было, про бабушку *полудницу знал и по огороду ходил с опаской. Но видел Акулю или нет — сейчас не помню. Очень уж много лет прошло с той поры...


Возврат к списку