Сережка Спицин живёт на Коопера­тивной улице, а  Серёжка Кузне­цов — на Заводской.

С Кооперативной улицы совсем недалеко до речки. Надо пройти по переулку между огородами, про­шагать через Луковую поляну. На ней, как сойдёт снег, вырастает тоненький дикий лу­чок. Потом тропинка запетляет по зелёному лугу, пе­ревалит через горбатую рёлку, и вот она — Речка.

Нашу реку так и называют — Речка. Будь бы она побольше и попади на географическую карту, там так бы и написали: «река Речка».

Но пусть никто не думает, что если наша Речка маленькая и название у неё такое невидное, то и ры­бы в ней мало. Нет, рыбы в ней достаточно: сомы, змееголовы, касатки, щуки, сиги, сазаны — всех не перечислишь.

В нашу Речку осенью даже кета заходит. Далеко в тайге, там, где Речка только начинается, кета мечет икру. Потом мальки подрастают, скатываются в Амур, а по Амуру — в океан. Там они несколько лет плавают и растут, растут. А как приходит время опять метать икру, — кета торопится домой. Бегут стаи её по океану. Шторм — а кета идёт. Её акулы и осьминоги хватают, а она плывёт. И не куда-нибудь плывёт, а в нашу Речку!

Но наши мальчишки кету не ловят. На удочку её не возьмёшь. Она, когда торопится домой, никакой пищи не ест и ни на какую приманку не позарится. Поселковые мальчишки ловят сомов, касаток, кара­сей. Серёжка с Кооперативной улицы и Серёжка с Заводской тоже больше всего на свете любили ло­вить карасей.

Карась не хватает червяка с налёту, как касатка. Касатка так заглотит крючок, что потом сидишь пять минут и еле-еле его высвободишь. А она скрипит, рас­ставив шипы, — того и гляди наколешься. Карась подплывёт тихонько, вежливо потрогает краешками губ червяка раз, другой, словно попробует. У рыбака в это время сердце замирает, он глаз с поплавка не сводит. Поплавок чуть-чуть подрагивает. Поиграет так карась с червяком, потом возьмёт его и потянет в сторону. Поплавок тоже в сторону побежит. Вот тут не зевай — подсекай, если умеешь! Зато когда повезёт — выдернешь карася, блеснёт он на солнце откормленными боками. Даже по удилищу чувству­ешь, какой он шустрый и сильный.

Оба Сергея хорошо умели подсекать карасей. И, пожалуй, на Кооперативной улице и на Заводской они не зря считались самыми удачливыми рыболо­вами среди мальчишек.

Рядом на рыбалке они никогда не садились — могла случиться драка.

Шагает, допустим, Серёжка Кузнецов с удочками и видит под кустом талины Серёжку Спицина. Разоз­лится Серёжка Кузнецов, что хорошее место занято, но виду не подаст. Он только спросит:

— Рыбачишь, рыжий?

Серёжка Спицин на такие невежливые слова не обижается. Он ведь знает, что он не рыжий, просто на лето у него высыпают веснушки, а зимой сходят. Сплюнет Серёжка Спицин на собственное отражение в воде и ответит, не оборачиваясь:

— Нет, грибы собираю.

На этом разговор и оканчивается.

Но уж если Серёжка Кузнецов наловит целый сдевок карасей, а Серёжки Спицина на Речке не ока­жется, Серёжка Кузнецов ног не пожалеет. Ему до­мой на Заводскую по переулку ближе идти, а он свернёт на Кооперативную и обязательно возле дома Серёжки Спицина остановится. Начнёт мальчишкам про удачную рыбалку рассказывать, сдевком потря­сёт, чтобы все хорошенько карасей рассмотрели. Мальчишки ахают, караси на сдевке трепещут, а Се­рёжка Спицин сидит дома, всё в окно слышит и злит­ся. Он знает, что если у Серёжки Кузнецова рыбалка неудачная, то он тихо по переулку прошмыгнёт на свою Заводскую — никому и слова не скажет.

Самому Серёжке Спицину похвастаться уловом перед соперником никак не удаётся, — не пойдёшь же мимо родного дома на Заводскую. Зато он до­саждает Серёжке Кузнецову другим...

Однажды мать послала Серёжку Спицина в ма­газин на Заводскую улицу. Он как был в своих до­машних штанах, в тех, что и на рыбалку ходил, и на огороде копался, так и отправился. Мать его вернула и, как ни морщился Серёжка, заставила помыться и переодеться во всё чистое.

— Ох, Серёга, — ворчала она. — Отец твой старшим пилоправом на заводе работает, сам ты в пятый класс перешёл, а вырядился — как бывший беспризорник.

Шагает Серёжка Спицин, чистенький да наглажен­ный, мимо дома Серёжки Кузнецова, и только думал шаг прибавить, чтобы второй Серёжка его в таком праздничном виде не заметил, как слышит, мать Серёжки Кузнецова сынка отчитывает. Из её слов получается, что он и штаны рвёт обязательно раз в неделю, и руки моет без мыла, и в парикмахерской  по его космам ножницы ревмя ревут... Пошёл Се­рёжка Спицин дальше своей дорогой, а мамаша Се­рёжки Кузнецова его увидела и говорит сыну:

— Ты посмотри, посмотри, чучело! Вот идёт че­ловек, сам на себя похожий, аккуратный такой, взглянуть приятно. А ты у меня... — и понесла, по­несла.

Что она ещё говорила, Серёжка Спицин слушать не стал. Всё это было ему знакомо, — его мать такие речи тоже не раз произносила. Зато когда через день опять случилось идти в магазин, Серёжка, на удив­ление матери, сам брюки погладил, помылся и переоделся.

«Батюшки! — подумала мать. — Подрос парень, поумнел».

Не знала мать, что сынок специально сделал это, чтобы Серёжке Кузнецову досадить.

По дороге он остановился возле Кузнецовых и стал из-под ладошки в небо смотреть, словно спут­ник там искал. Стоял он так до тех пор, пока мать Серёжки Кузнецова опять его не углядела. А та, как увидела, снова начала сынка корить, а Серёжку Спицина в пример ставить и за штаны наглаженные, и за рубашку чистую.

Вот так они и сосуществовали — Серёжка с Кооперативной улицы и Серёжка с Заводской.

Лето в том году выдалось жаркое и сухое. Болота все высохли, наша Речка обмелела, а уж об озё­рах и говорить нечего.

Поплыл как-то Сережка Кузнецов на оморочке на рыбалку. В одном месте удочки забросил, в дру­гом. И везде только синявки клюют. А синявка – что за рыба: ухи из нее не сваришь — горчить будет, жарить её просто смешно — одни косточки. Какая уж тут рыбалка — червей жаль. Попробуй их нако­пай, когда вся земля пересохла.

Искупался рыбак у косы, на песке повалялся, а потом решил на другой берег Речки переехать может, там что путное клюнет.

Есть у нас напротив косы высокий песчаный бу­гор, там еще мальчишки глиняные черепки находят. Говорят, что эти черепки остались от горшков, ко­торые первобытные люди лепили. Вот туда и при­ехал рыболов.

Только он наживил первого червяка, слышит — позади на бугре кто-то пыхтит. Серёжка даже испу­гался сначала, подумал, не медведь ли лезет. Обер­нулся, смотрит, а это его тёзка Серёжка Спицин спу­скается с бугра в одних трусах и на спине мокрый мешок тащит.

Что бы это он мог такое нести?

Присел Серёжка за кустом, наблюдает.

А Серёжка Спицин доволок тяжёлый мешок до воды, плюхнул его на песок и вывалил в реку... ка-ра-сей! И совсем маленьких, и побольше, и таких, что один как раз на целую сковороду.

«Да ты что, сдурел!» — чуть не крикнул Серёж­ка Кузнецов. Ему ещё никогда не приходилось столь­ко карасей за одну рыбалку выуживать. А тут чело­век наловил мешок и валит в речку.

А этот чудак Серёжка Спицин вытряхнул ме­шок, рукой по лбу провёл — вытер пот — и по горя­чему песку — снова на бугор. Мелькнула его бело­брысая голова в кустах и пропала.

Такое таинственное дело надо было разведать.

Серёжка Кузнецов хотел следом за Спициным пуститься, даже несколько шагов сделал. Потом одумался и решил сначала оморочку свою и удочки спрятать. И так удивительно, что Серёжка Спицин не обратил на них внимания.

Отъехал рыбак в сторону, вытянул лёгкую оморочку на берег в траву, а потом, пригибаясь, направился к бугру. На том бугре несколько дубов растёр да колючий боярышник. Залез Серёжка на бугор, огляделся. За бугром высокие кочки осокой поросли вороньё кружится, серая цапля на одной ноге сто­ит — задумалась, а Серёжка Спицин как пропал!

«Вот рыжий, куда он делся?!» — гадает Серёжка Кузнецов.

Постоял он так немного, на бурундука, что высунул нос из-под корней дуба, шикнул, слышит — опять кто-то пыхтит. Видит, вылезает из кочек его соперник и снова на горбушке мешок тащит.

Присел Серёжка за куст боярышника. А Спицин прошёл совсем рядом. Еле удержался Серёжка, что­бы не зарычать, — очень уж ему хотелось испугать Спицина.

Наблюдает Серёжка, что же будет дальше. А этот чудак с мешком подошёл к берегу, бултыхнул мешок прямо в воду и опять из него карасей вывалил. Вы­валил так, будто это кирпичи какие, а не отличная рыба — мечта рыбацкая!

«Сдурел!» — окончательно решил Серёжка Куз­нецов и даже немного испугался.

А Спицин помахал руками, видно затекли, когда мешок тащил, — и опять на бугор полез. Теперь уж Серёжка Кузнецов не спускал с него глаз. Серёжка Спицин с бугра — Серёжка Кузнецов за ним. По кочкарнику пришлось лезть, по осоке. Чтобы инте­реснее было, вообразил Сергей, что это он на охоте за медведем крадётся. Так и выбрался «охотник» к озерку.

Озерко это в большую воду с Речкой по кочкам соединяется. Но сейчас оно совсем высохло. Дно по­трескалось, и только по середине озерка длинная лужа осталась. Вот в неё-то и забрёл со своим меш­ком Спицин. Из травы трудно было разглядеть, что он собирается делать, и Серёжка Кузнецов тогда на всякий случай крикнул:

— Рыбачишь, рыжий?

Обернулся Спицин и ничего не сказал.

Теперь можно было и не прятаться, и Серёжка осторожно подошёл к луже. А Спицин шарил руками в иле и, словно из садка, доставал карасей.

Понял тогда Серёжка Кузнецов, что в лужу ры­ба со всего высохшего озерка собралась, и припустил за ведёрком, что лежало в его оморочке. «Натаскаю я себе полную оморочку, — обрадовался он, — а если рыжий драться полезет — сдачи дам!»

Долго ли было сбегать за ведёрком? Вернулся Кузнецов и видит — ругается Серёжка Спицин с тёткой Кочерыгиной, к луже её не подпускает.

А тётка Кочерыгина на заимку ходила, картошку окучивать. Шла она тихо-мирно домой, глядь, a тут парнишка из озерка в мешок карасей швыряет. Даже обомлела тётка, огорчилась: «И как это я, дурёха, сама не догадалась в луже пошарить!» Потом юбку подоткнула, в лужу забрела и давай карасей, что покрупнее, на берег выкидывать. Одного кинула, двух кинула — мальчишка молчит, а как с десяток набросала, мальчишка и скажи:

— А не хватит ли тебе, тётка Кочерыгина?

Как взвилась тут тётка:

— Да что они, твои, караси-то? Да как ты можешь так взрослую женщину оскорблять? И чему вас только на геометриях этих в школе учат!

Но мальчишка всё же вытеснил её на берег.

Тут-то и прибежал Серёжка Кузнецов. Услышал спор и думает: «Ну и чудак этот рыжий! Жалко ему, что ли?» И, конечно, принял сторону тётки Кочерыгиной, хотя она была известная в посёлке спекулянтка. Вступился Серёжка Кузнецов за тётку, а Спицин говорит:

— Хватит с неё и тех, что она на берег выбросила. Пусти её, так она полную торбу набьёт — и айда на базар.

— А тебе не всё равно? — кричит Кочерыгина. – Хоть и на базар! Какой карасиный инспектор нашёлся!

— Отойди, рыжий, — разозлился и Серёжка. Кузнецов. — Пусти гражданку, а то сейчас как двину, — и ведром замахнулся.

Но Серёжка Спицин спокойно шагнул к нему, по ведру пальцами постучал, потом этими же пальца­ми по лбу Серёжки Кузнецова и говорит:

— Какой же ты рыбак, если не соображаешь, что карасей спасать надо. Их дня через два вороны клевать начнут.

К удивлению тётки Кочерыгиной, второй парнишка сразу перестал за неё заступаться и тут же ска­зал:

— И, правда, тётка, иди-ка домой. Тут дело рыбацкое.

Хотела тётка не слушать мальчишек и опять в лужу лезть, но они оба ей дорогу загородили. И ведь надо же — не пустили!

Собрала тётка в свою торбу пойманную рыбу и так жалостно просит:

— Касатики, пожалейте тётку, дайте ей ещё пяток карасиков.

Выбросил ей Серёжка не пять, а шесть карасей, и пошла тётка Кочерыгина своей дорогой, вслух ругая мальчишек. А себя-то уж она корила, корила: «И как это я, сердешная, первая в озерке не поша­рила? Да я б тогда этих сорванцов и близко не под­пустила — я нашла, и караси мои».

Подмигнул Серёжка Кузнецов своему врагу Се­рёжке Спицину, и оба они принялись молча вылав­ливать карасей. А когда набрали полный мешок, взглянул Серёжка Кузнецов на измазанного Серёж­ку Спицина, левый глаз прижмурил и говорит:

— А зря ты, Серёга, сегодня свои наглаженные брюки не надел: и мне было бы с кого пример брать и карасям приятно.

Хотел рассердиться Спицин, а потом раздумал и ответил:

— Я их обязательно надену, когда ты опять у на­шего дома дохлыми карасями начнёшь хвастаться.

А сейчас давай тащи мешок!

Вечером, к удивлению мальчишек посёлка, шли оба рыбака с пустыми руками, измазанные и усталые. Но мальчишек удивляло не то, что оба знаменит­ых карасятника идут без улова, — это со всяким может случиться, — а то, что шагают они рядышком и мирно беседуют.

А Серёжка с Кооперативной улицы и Серёжка с Заводской шли и толковали про спасённых ими карасей.

— Вот, наверно, обрадовались, черти! — говорил Серёжка Кузнецов.

— Носятся сейчас туда-сюда, — устало улыбался Серёжка Спицин. — Караси!

И называли они друг друга не «рыжий» или еще как-нибудь, а по-приятельски — «Серёга».